Автор Тема: Мои произведения  (Прочитано 1301 раз)

Оффлайн Damira

  • Администратор
  • 8
  • Сообщений: 14476
  • Совсем другой зверь...
    • Замок с привидениями
Мои произведения
« : Июль 26, 2017, 09:48:34 »
1. Дождаться дождей

Дождаться дождей, чтобы с ними уйти налегке

По чёрным полям да по белым межам междустрочий,

И прятать слова – словно ампулы – в воротнике,

Пустые листы отправляя по медленной почте

На адрес тоски – ей так нужен какой-нибудь знак,

И путать следы, и глаголы у сердца тетешкать.

Идти и идти, и конечного пункта не знать –

Запас сигарет пополнять в придорожных кафешках.

Дождаться дождей. Надо просто дождаться дождей –

Их ласковых рук и уютного шёпота капель.

Камлать у окна – пусть по путаной этой волшбе

Вдруг ляжет у ног не дорога – узорная скатерть.

Домашним сказать на прощанье какую-то чушь,

В глаза посмотреть – как на память беспомощно сфоткать.

А зонт позабыть. И по глянцу услужливых луж

Уйти налегке, капюшонно-сутулой походкой.

2. Бюро ненаходок

Она не любила свой happy birthday, подземку и слишком горячий чай.

Давно не мечтала податься в звёзды, довольствуясь рамками [здесь; сейчас].

Как будто, когда тебе скоро тридцать, уже не до бабочек в животе,

И глупо за счастье костьми ложиться, ведь толком не знаешь, чего хотеть.

С ней дружбу водила смешная белка (из парка у дома) и рыжий кот.

Огромное горе – разбить тарелку! Событие века – забыть пин-код!

А выбор помады настолько труден, что всякий раз выжата, как лимон.

Стирала в разбитом корыте будней судьбы своей ситцевый балахон.

Но он приезжал к ней (с цветами, трезвый), и было им больше, чем хорошо.

И вечные бабушки у подъезда гадали: ну, что же он в ней нашёл?

С него можно было писать картину: «как надо уметь не любить себя».

Он слишком устал приходить с повинной; такие, как он, все давно сидят

На чём-то ли, где-то ли – суть не важно. зачем волноваться, ведь всё пройдёт?

Он яростно – парусником бумажным – вмерзал в стылой жизни полярный лёд,

Оставив надолго мечты и цели о счастье без марок и порошков.

Уверенный, что жизнь его процедит до шеи в верёвочное ушко.

На голые стены бросался всуе, считал многоточия и тире,

И был не из тех, кто легко пасует, спасаясь от мира в монастыре.

Она в него падала, словно в бездну, и с сердца его обдирала шлак.

А вечные бабушки у подъезда гадали: ну, что она в нём нашла?

В обычном бюро далеко отсюда у подслеповатой уже свечи

Сидел одинокий закройщик чуда, предвидящий следствия без причин,

Сидел – две души разложив в ладони, сшивал их краями, ровняя шов,

Хоть, словно те бабушки, сам не понял: и что же такого он в них нашёл?

3. Мантры на Алголе

«Алгол был первым языком программирования,

использующим пары begin-end для выделения блоков выражений…»

(из Энциклопедии языков программирования)

Шепчи мне мантры на Алголе, о том, что жизнь – есть тяжкий грех –

Одно большое мегагоре, давно затронувшее всех,

О том, как глупо жить, надеясь, что завтра точно не умрёшь,

Когда приходит доктор Геббельс и превращает сказку в ложь,

Когда в душе, как в морге, пусто, а за окном клубится муть.

У нас опять проблемы, Хьюстон – Уитни пробует тонуть,

Столкнувшись с айсбергом кокоса в холодном море вечных шоу.

Старуха держит острой косу и ей владеет хорошо,

Предоставляя all-inclusive – один билет в один конец –

Освобожденным от иллюзий, от обещаний и от средств.

И мы, хотя ещё в порядке, ещё не ссыпались в песок,

Уже заботимся оградкой и домом из шести досок,

И афоризмы эпитафий уютно кутаем в гранит –

Лечь с биркой на холодный кафель, забыв, что, где и как болит:

Такая вера, брат – такая, что вот те ад, а вот те крест.

И этой вере потакая, нам помирать не надоест –

Не от стыда и не от пули, а от намерений благих.

Дни гасят свет в тоннелях улиц, покрытых язвами могил,

Чтоб в зеркалах, разбитых настежь, у с-корнем-вырванных небес,

Был виден только призрак счастья – как отвращения к себе,

Чтоб те, кто шли с улыбкой через и пробивались с боем сквозь,

Амбициозно впали в ересь, создав кумира из «авось»,

Как будто это помешает не склеить ласты сей же час.

Бог также любит нас – ушами, и также молится за нас.

И ждёт с охапкой индульгенций в воротах, вновь открытых всем,

С затёртой надписью «Освенцим» под свежей вывеской «Эдем».

4. Вырастай из меня

- Странно. Зачем строить барьеры, если живёшь один?

- А зачем их ставить, когда ты не один?

(Сергей Лукьяненко – «Ночной дозор»)

Вырастай из меня, вырастай – как из старых, заношенных джинсов –

Из привычного «ятебялю», из стихов обо всём, кроме нас.

Это твой искромётный фристайл, это мой обязательный принцип.

Самый тёплый привет февралю / обнаруженный вдруг метастаз.

Вырастай из меня, вырастай – тонким прутиком, лёгкой былинкой.

К солнцу в небо упрямо тянись, нерешительно вниз не гляди.

Досчитай безразлично до ста и порви устаревшие линки.

Ах, какая свободная жизнь ожидает тебя впереди!

Вырастай из меня, вырастай – даже просто из чувства протеста.

Пусть в наушниках плачется Sting, и печаль непривычно горька.

Мы расставили всё по местам, но тебе недостаточно места.

А со мной невозможно расти – я достиг своего потолка.

Вырастай из меня, вырастай…

5. Птицелов

«Птицелову не нравилось жить в развалинах, Птицелов любил простор.»

(Первушин, Минаков, Хорсун – «Отдел «Массаракш»)

Отчего так не больно, и сразу же – очень больно,

Словно чёрные гномы в душе прорубают штольни?

Хорохоришься, как от шпаны убежавший школьник,

Только этой браваде липовой грош цена.

Ты ведь сам себе врёшь, самому же себе не веря –

Это как по ночам слушать хриплого ветра пенье,

Это мёртвая птица, развеяв цветные перья,

Распласталась недвижно, а утром опять цела.

Уж тебе, Птицелов, как не знать про её повадки,

Если раны кровят на обеих твоих лопатках?

Небо грустно вздыхает и смотрит в тебя украдкой –

Небо знает такие вещи, как страх и страсть.

Ведь полёт – просто слово для всех, обречённых ползать.

И они своё время железно проводят с пользой:

Всюду стелют солому и жрут упоённо Prozac,

Будто бы их паденья, сродни твоему «упасть».

Будто бы бог подобен – волшебнику ли, врачу ли.

Солнце выжгло глаза, только сердце надёжно чует,

Как беспечно парят, как щебечут вверху пичуги.

Там крылатых, но жизнью меченых – пруд пруди.

Лишь одна в вышине – чёрной точкой – упрямо тонет.

Та, что обречена, та, что прежних смертей не помнит.

Ты поймай эту птицу (за миг до земли) в ладони –

Пусть она этой ночью поспит на твоей груди.

6. Житие твое

Живёшь без домика в деревне – в бетонной лесополосе,

Не замечая ежедневно, что привыкаешь быть, как все:

Не морщась от ментальной вони, когда поднимется рука

Дать нищей бабушке червонец, а полицейскому – штукарь,

Давно не путаясь в маршрутках, и, как прожженный Масляков,

Не улыбаясь глупым шуткам до славы жадных остряков,

В наш век жестоких лже-пророков и словоблудия властей,

Где истекает липким соком Иисус на медиа-кресте,

Где тут же спрашивают «сколько?», едва успеешь предложить,

Где перманентная помойка приятней пропасти во ржи.

Живёшь и думаешь – ночами (чтоб не читалось по глазам),

Что ты б давно уже отчалил в бригаду метропартизан,

Вот только дети-спиногрызы да ипотеки мёртвый груз…

И пьёшь, пропущенный, как вызов, отдьюти-фризенную грусть,

И – утомлённый принтер-спринтер – к призам пленительных реформ –

Бежишь казённым лабиринтом чужой карьерный марафон,

Хоть пьедестал тебе не светит, а светят язва и инсульт.

И отдыхаешь в интернете, куда все грязь свою несут,

Где открывают псевдо-души и мастурбируют на боль,

И где так просто в чаде чуши быть настоящим не-собой.

Живёшь не хуже, чем другие, всегда завидуя другим,

С приобретённой ностальгией по временам кромешной зги,

И ничего менять не хочешь – так трудно всё начать с нуля,

И сумму чёрствых одиночеств зовёшь «приличная семья».

Вовсю сливаясь с общей массой, остерегаясь громких слов,

На губы лепишь «Правды» пластырь за прошлогоднее число,

Всё ждёшь, как в детстве – дней рождений, когда же кончится мультфильм,

Где наконец завалят Кенни, среди тупиц и простофиль

Учась прикидываться шлангом. И зря не веришь в чудеса:

Твой персональный падший ангел уже устал тебя спасать.

7. Картофельные сны

Превозмогая старую вражду, ноябрь не льёт на землю слёз прощаний.

По погребам варенья с овощами в анабиозе сытой смерти ждут.

Им дела нет до тщаний и потуг крестьянских – всё равно всё будет плохо.

И видит сны проросшая картоха, глазками внутрь вбирая темноту.

Ей снятся кофе, печка и постель, старушка в кацавейке затрапезной,

Короткая история болезни да список забракованных страстей.

В её тревожном сне, как наяву, мурлычет кот уездного пошиба,

Поёт псалмы на польском грустный Шива, ложится дождь на мятую траву,

И вот уже бегут по проводам не ставшие взрослее Мишка с Пашкой,

И светит солнце в рюмке с горькой бражкой в далёкие стихи и города.

Приблудный мир, как новогодний шар, летит себе по замкнутому кругу.

Картофельному сну навеет вьюга, придав ему – не шарф колючий – шарм,

Пушистого шмеля на васильке, изюм на блюдце и звезду в колодце.

Потом картинка резко разобьётся об облако, ушедшее в пике –

За горизонт, за родину, за нас, умеющих любить и ненавидеть,

Ломающих себя, как створки мидий, слепых на неоткрытый третий глаз,

В котором, словно стыдный диафильм, прокручивает память плёнку детства.

И никуда от этого не деться, покуда длится нынешняя быль,

И спит картошка в ящике с песком. и ей одной неторопливо снится,

Как тает снег на грубой рукавице, и рыба Время ест минутный корм.

И там, где эти сны лежат внахлёст, уже мерещит аист маме сына,

И стайки недоверчивых косынок несёт густым течением на плёс;

На тишину карминовых небес закапывают мёртвую собаку,

И плачут упоённо ветви сакур, роняя лепестков пугливый вес.

Весь краткий миг цветного забытья легко влезает в новый школьный ранец,

Но всех не спящих терпеливо ранят его на редкость острые края

С отдушинами грёз и витражей, с торчащими штырями арматурин.

пусть чей-то смех, заносчивый, как шурин, ломает ветра северного жердь,

Пусть в горле ночи комом – мяч луны, а звёзды бесконечно одиноки,

Стоят рекой осенние осоки, идут в кино картофельные сны.

8. Героев Днепра

Мы никогда не узнаем с тобою друг друга до общих детей.

Мы ведь, увы, просто два пассажира в соседних вагонах метро,

И не воюем за место под солнцем – обоим привычнее тень.

Но если надо, я стану солдатом, а ты – медицинской сестрой.

В чёрном отсутствии ярких пейзажей за вечно холодным стеклом

Чудятся призраки, тайны, химеры – ни слова про страх темноты!

Не растеряв по безликим туннелям свой несравненный апломб,

Я не боюсь ни уколов, ни крови, ты в сумочке носишь бинты.

Там, где судьба предлагает прямую, мы смело заложим зигзаг.

Те, кто не может не жить по шаблону, смотрят на это зверьём.

А мы прислонимся к их «не прислоняться», синхронно закроем глаза.

Но если надо, я встану под пули, а ты поползёшь под огнём.

Мы не проедем свои остановки и выйдем в хохочущий дождь:

Я, как обычно, на Красногвардейской, а ты – на Героев Днепра.

Только когда никакие таблетки опять не сумеют помочь,

Я вдруг проснусь в фиолетовый сумрак со сдавленным стоном «Сестра!»

9. Немного тепла

«А осенью пробежала тень былых скорбей…»

Дж.Р.Р. Толкиен – «Возвращение короля»

Радио цедит неспешные, вязкие ноты,

в этот хронически шумный, безумный не-мир.

Нам (одиноким, беспомощным, желторотым)

не откреститься, не спрятаться – мы гугеноты,

хоббиты

хрупких сердец и холодных отдельных квартир.

Что-то не так.

Что-то явно не так с этим солнцем,

с этими – небом/воздухом/сентябрём.

Сон разбивается вдребезги. Ты просыпаешься – сон цел!

Только опавшие листья усыпали твой подоконник незвонкими рё.

Кто бы подумал, что мы тоже станем большими? –

я б не поверил, скажи мне такое весной.

Время, щадящее души во внутреннем Шире,

снова пошло. Поспешите открыть запасной!

Мы так решили.

Делим на ноль.

Голый король,

я роняю кленовые в лужи,

как корабли. Я цепляюсь плащом за вчера.

Надо идти. Ты поймёшь это явственно тут же –

просто на вдохе почувствуешь: вот и пора.

Тонкими ветками осень всех нас осенила на счастье.

О Элберет! Вот и прожиты лучшие дни и тела.

Пусть не обидятся те, с кем не смог попрощаться.

Облачком белого пара – немного тепла.

Не отключай свой домашний – там автоответчик,

он не соврёт: ключ в почтовом, полейте герань.

Ветер обнимет за плечи,

и следом за Фродо беспечно

ты ступишь на палубу – словно за некую грань…

10. твою дивизию

Твою дивизию сняли с марша – латать прорехи любой ценой.

Радистки в штабе – такие маши, что забываешь про позывной.

Пусть на исходе и рис, и рислинг, зато махорки ещё сполна.

Холодный лоб допекают мысли о том, что завтра была война,

Что в рукотворных полях под Ржевом уже заряжено вороньё.

И солнце тщетно забилось в жерла – такое близкое и своё,

И каждый первый боится сгинуть, а каждый третий зовёт Отца,

Но строго смотрят с портрета в спину усатый вождь и двуглавый царь,

Толкая грудью на амбразуры. не жаль патронов и кумача,

Ведь вбито накрепко: пули – дуры, а штык – особенная печаль.

Твою дивизию враг не любит и накрывает огнём с небес –

Опять мешаются кони, люди, железо, дерево и свинец.

И вот в такой трансцендентной каше вариться заживо дан приказ.

Орудий туберкулёзный кашель, воронки, взрывы, кровавый наст –

По-настоящему, больно, насмерть. бежать, захлёбываясь «ура»,

Бог завещает армейской пастве – добро с винтовкой добрей добра,

А это значит: назад ни шагу. сто грамм для храбрости, и в окоп.

И снова трассеры вместо радуг дырявят сонное молоко,

Которым выпиты синь и осень, иприт и радий. и поутру

Одни других умереть попросят, руками трогая кобуру.

Твою дивизию, как несладко сгорать в землянках и блиндажах,

Когда атак родовые схватки торопят тужиться, чтоб дожать,

Когда откашливается ветер прогорклым дымом, сухой слюной,

И мертвецами былых столетий опять бахвалится перегной!

Невесть кому посылать угрозы, чертей контуженных звать на бис,

Всерьёз лелеять последний козырь – последний выстрел длиною в жизнь,

Смеяться танкам в стволы и траки – достанет сил ли? красны бинты.

Но с душ посыпались ржа и накипь в ладони выжженной пустоты.

И ангел в каске смеётся рядом…

Но словно пеплом швырнёт в лицо,

Когда представит страна к наградам твою дивизию – семь бойцов.
Убивает не падение, а резкая остановка на самом дне.
________________________________
1хх